РУССКИЙ ЭКСТРИМ

Русский мир по-прежнему захлебывался собственным опытом и барахтался в собственном говне.
Только что состоялись выборы. Победил во второй паз Путин и московская мафия сожгла Манеж вместе с двумя пожарниками.
Я стараюсь не говорить случайным людям, что я писатель. Случайные люди неправильно реагируют на писателей. Уже лучше чем раньше. Уже спокойно, но все еще болезненно. Случайные люди выучили слово «жанр» и начинают расспрашивать про жанр. Им кажется, что все писатели теперь разделились по жанрам. Это, в общем, правильно. Так и есть. Но то, что это понимают случайные люди, раздражает еще больше.
Глаза лечить не так долго, как что-то в теле другое, поэтому находиться в глазном инстиуте все-таки лучше, чем в других русских медицинских местах.
Народу в палате тоже немного. Палаты просторные. Никто не храпит. Кроме Володи.
Когда Володя не спал, тогда Володя ел. Или говорил о будщих выборах и глаукоме. Потом он спал. И храпел.
Я знаю, как храпят. В тех местах, гдк храпят, я был неоднократно. Я знаю, как храпят в армии, в камере, на море, в кино, в русской жизни и в русской литературе. Храпом меня не испугаешь. Но есть тот последний предел храпа, когда это уже не храп. Это уже пиздец. Апокаклипсис. Гигантский оползень звука.
Володя храпел именно так. Его храпом можно было глущить рыбу и радиостанции на FM-частотах. У его храпа были бесконечный диапазон и харизма звука, освободившегося от всех онтологических оков. Такой храп, конечно, завораживает, но долго его выдержать нельзя.
Поэтому все же было лучше, когда Володя ел или говорил о будущих выборах и глаукоме.
- Палата у нас хорошая. Не пердит никто. Никто, кроме меня, не храпит, - проснувшись, Володя сразу поел, а потом заговорил о будущих выборах и глаукоме. – Так что ты, Игорь, не грусти. Мы в 2008 году еще им всем жопу надерем. И Путину надерем. И «Единой России» надерем». И водке «Кристалл» надерем. И Большому театру надерем. Хули он, сука, Волочкову выгнал?! Слава Богу, есть кому надрать. Вот Хакамада надерет. Или Харитонов надерет. Или Евдокимов надерет. Он сейчас Алтаю жопу надерет, а потом Путину надерет. А потом уже народ проснется. И уже тогда всем остальным надерет! И русскому языку надерет. Говно, а не язык. За это говно и надерем. И Пушкину, хую такому кучерявому, надерет. И Толстому, хую злому бородатому, надерет. И православию надерет. И армии надерет. И шоу-бизнесу надерет. И Савику Шустеру, чтобы не пиздил много, надерет. Игорь, а ты в каком жанре писатель?
Я замялся. Мой жанр – это онанизм. Это не жанр, но теперь уже, в принципе, жанр. Случайным людям не хотелось говорить про онанизм как жанр. Но и не хотелось обманывать случайных людей.
- Ну, не хочешь, - не говори, - Володя не настаивал. – Но и не грусти. Жизнь не кончилась. Надо только до 2008 года дожить. А дальше лучше будет. Россию в мире будут больще любить. Глаукому всем Вылечат. Зубы всем вставят. Писателей больше станет. Жанров станет больше. А в каком жанре пишут, что в России лучше будет? А секса в каком жанре больше? А где живым хуем сильней всего пахнет?
Я снова замялся. Больше всего секса в моем жанре. И что в России лучше будет, тоже больше пишут в моем. Больше, по крайней мере, чем в женском романе. Даже больше чем в детективе! Но если сказать правду, тогда бы пришлось рассказывать про онанизм как жанр.
- Ну, не хочешь, - не говори, - Володя не обиделся опять. – А убивают в каком жанре больше? Я почему спрашиваю. Я вот почему спрашиваю. Я же не просто так спращиваю! Я прочесть хочу, где людей убивают. Насколько это с моим опытом совпадает. Я ведь однажды убил человека. Случайно. Это у меня в детстве было. Я тогда только в школу пошел. А потом летом я у бабушки под Дубной жил. У них там тогда Дубна город физиков была. Там многие физики ебнутыми стали. Кто от радиации, кто от Советской власти, кто от других физиков, кто от Окуджавы, потому что тогда физики Окуджаву постоянно пели, а кто еще от чего. Физики, они тем более и так уже ебнутые все. Но никто пидором не стал. А этот стал. Он уже в Дубне всех переебал и на Москву пошел. Ему Дубны уже мало было. К нему Капица специально приезжал, чтобы удержать, но не смог. Он от Капицы вырвался и все равно на Москву пошел. Он у Капицы в МГУ любимый ученик был. У Капицы несколько учеников и коллег стали в Дубне совсем ебнутыми, но пидором никто не стал. Только он один. Деревенских предупреждали, что из Дубны на Москву пидор идет и чтобы детей поэтому одних в лес или там куда не отпускали, но деревенским все по хую. Они, долбоебы деревенские, и не знали еше, кто такие пидоры. Они только про алкоголиков и хулиганов знали. Ну, про шпионов знали. Про космонавтов. А про пидоров – нет. Это ведь 68 год был. Тогда и в Москве про пидоров мало знали, а в деревне тем более. Мы с деревенскими ребятами на речку поехали. На великах. А обратно я уже один пешком. У меня велик сломался. Там руль заклинило. И шина спустилась. И вообще деревенские долбоебы надоели. Одному хотелось побыть. Я через поле шел. Август, блядь. Жарко. Велик этот ебаный по жаре надо домой везти. И мужчина шел навстречу. Симпатичный мужчина. В очках, лысоватый, одет хорошо. В общем, сразу видно, что не деревенский. Но я о нем ничего такого плохого не подумал. Я еще не знал, что это тот самый пидор, который из Дубны на Москву шел. Я еще не понял, что здесь что-то не так. Когда мы поравнялись, он мне сразу вопросы задавать стал. Мол, правильно ли я, мальчик, иду на Москву? И как ты, мальчик, относишься к Советскрй власти? Не заебала ли она тебя, мальчик? А не слышал ли ты, значит, мальчик, песню Окуджавы «Молитва Франсуа Вийона»? И не жарко ли тебе, мальчик? И почему ты совсем один, мальчик? И вообще как тебя зовут, мальчик? И не пойти ли нам подальше в лес, мальчик, где не будет жары и Советской власти, и там я угощу тебя мороженым и спою песню Окуджавы «Молитва Франсуа Вийона», мальчик? Это очень хорошая песня, мальчик!». Я и ответить не успел, как он на меня голым хуем пошел. Я велик вперед едва выставить успел, и пидор хуем в велик попал. Пидор в велике застрял и не хотел велик поэтому назад отдать, а я велик на себя тащил. Мне велик жалко стало. У меня хороший велик был. Новый совсем. «Орленок». У меня уже сил не было, но потом пидор вдруг обмяк и на землю лег, а я дальше через поле с «Орленком» пошел. К концу поля я заметил, что в спицах «Орленка» торчит что-то. Это хуй пидора там торчал. Это там в спицах хуй пидора от пидора остался. Это я пидору его «Орленком» оторвал. Вот почему пидор обмяк! Я его сразу в милицию отнес. В милиции уже все знали. Туда уже долбоебы деревенские прибежали и сказали, что посреди поля какой-то там пидор мертвый лежит. В милиции подтвердили, что это тот самый пидор, который на Москву из Дубны шел. Капица потом приехал и тоже подтвердил, что тот самый. Капица не в себе был. Капица чувствовал вину свою перед любимым учеником. В милции меня благодарили, что милиции Московской области помог опасного пидора остановить. Милиция сама не верила, что так быстро удалось такого опасного пидора найти. Неизвестно ведь что мог пидор натворить по дороге в Москву и в самой Москве! Зато теперь пидор неопасен. Теперь пидор в поле лежит. Вот с тех пор я на велосипеде не езжу. Это же не так просто – человека убить! Тем более пидора! Это потом на всю жизнь остается! И мороженое не ем. И в августе мне всегда плохо. И от физики мне плохо. И Дубну стороной объезжаю. И через поле один идти не могу. И Окуджаву слушать не могу. А вот к пидорам хорошо отношусь! Пидоры мне ближе после того случая стали. Я перед ними вину свою чувствую. Перед всеми вместе и перел каждым отдельно. А особенно перед тем, который из Дубны на Москву шел. Мне ему сказать хочется: «Прости меня, пидор! Прости, если сможешь! Прости за то, что я я тебя в поле встретил! Прости, что твой хуй у меня в «Орленке» застрял!». Игорь, а в каком жанре про такое пишут?
- Володя, это во всех жанрах понемногу есть, - я снова ушел от прямого ответа.
- Ну, все жанры не прочтешь, - вздохнул Володя. – А ты все-таки сам в каком жанре писатель? Я вот почему спрашиваю. У меня же на этом все не кончилось. Я тебе расскажу, что у меня потом в жизни было. Тебе как писателю это интересно должно быть. Ты это потом в своем жанре используешь. Я ведь потом еще раз человека убил.
- Опять пидора? - вздрогнул я.
- Зачем пидора? - удивился Володя. - Нет, не пидора. Просто человека. Женщину. Латышку. Ильзу Лиеповну. Тоже так случайно вышло. Тоже еще при Советской власти. Я тогда в армии служил. В Латвии. Латвия тогда наша была. Суки они все латыши. И куда они со своей грязной жопой в Евросоюз полезли? Чего в им СССР не хватало? Они тогда лучше русских жили. У них в магазине всегда колбаса была двух сортов и электроприбор какой угодно, и в кафе пирожные всегда свежие и молотый кофе еще. Кто, блядь, тогда в Москве свежие пирожные видел? Тогда в Москве у Брежнева, блядь, свежих пирожных не было! А латыши еще русских не любили. Они их оккупантами считали. Только Ильза Лиеповна не считала. Она одна на всю Латвию была хороший человек. Она в деревне, где наша часть стояла, в библиотеке работала. Книги давала редкие читать. Журналы. Свежими пирожными угощала. Молотым кофе. На 23 февраля электроприбор подарила. Она мне как мать была. Ильза Лиеповна всегда так говорила: «Ты, Володя, не думай, что все латыши мудаки и вас, русских, оккупантами считают! Нет, Володя! Нет, мальчик! Мы, сельские библиотекари, вас, русских, освободителями считаем! Ведь у нас, Володя, до вас один только поганый Ян Райнис и был. А теперь у нас и Толстой есть, и Некрасов, и Тютчев, и Булгаков, и Солженицин! Теперь это все тоже наше, Володя! А что у нас в театре, Володя? Только Шапиро! А у вас и Ефремов, и Товстоногов, и, господи Боже мой, Любимов! И это теперь все тоже наше, Володя! А что у нас в кино, Володя? Вообще никого! А у вас и Тарковский, и Михалков, и Рязанов, и Норштейн, Володя! И ведь это теперь все тоже наше, Володя, мальчик! А что у нас с едой, Володя? Только тмин и тмин! А у вас и редиска, и укроп, и осетрина, и кулебяка, и чебурек! И это теперь тоже наше! А география, Володя? У нас же до вас не было никакой географии, Володя! Только Рижское взморье да эти ебаные дюны, Володя, мальчик! А теперь у нас и Крым, и Подмосковье, и степи, и Урал, и Кавказ, и Дальний Восток! Дух захватывает, Володя! А сама жизнь, Володя! У нас ведь до вас ее не было совсем, Володя! Вместо жизни - жалкий провинциальный буржуазный оргазм и шепелявый местечковый национализм, построенный на чувстве полного одиночества маленького народа, затерянного на окраине Европы. А теперь, Володя? А теперь у нас и космос, и социализм, и коммунизм, и загадочная русская душа, и певучая украинская мова, и грузинская удаль, и туркменская хитрость, и чукотское простодушие, и теперь это все тоже наша, наше, Володя! Я уже не могу представить Латвию без русского солнца, Володя! Я совсем не хочу в ту Латвию, где только поганый Ян Райнис, вонючий тмин и ебаные дюны, Володя! Что мне делать среди этих ебаных дюн без Толстого, Любимова, Норштейна и чебурека, Володя! Поэтому я молюсь на русские танки, которые в 39 году вошли в Ригу, Володя! Кушай, Володечка, мальчик, свежие пирожные! И друзьям-солдатикам в часть возьми!». Я, конечно, не все понимал, что говорит Ильза Лиеповна, но было приятно. Особенно про ебаные дюны. Ну, и про свежие пирожные тоже. А потом я ночью на посту стоял и вижу – ползет что-то. Я думал, это кролик, возможно, ползет. У них там в Латвии кролики ползали по ночам. Но потом вижу, что не кролик. Это человек ползет. Ильза Лиеповна и ползет. Она к посту подползла и орать начала. «Что, мол, ты тут стоищь, русская сука! Заебали вы нас русские совсем! И дюны вы наши тоже заебали! Отдайте нам заебанные вами дюны!». Потом она свежими пирожными бросаться стала. Я ее успокаивать стал. Ну, зачем Вы, Ильза Лиеповна, тут возле поста ползаете как кролик, зачем бросаетесь свежими пирожными и какие-такие Вам надо отдать заебанные дюны? Но она еще сильнее орать стала: «Не надо мне ничего вашего русского! Ни Толстого , ни Норштейна, ни чебурека! Дюны, дюны мои верните!». Я ее снова успокаивать стал. Не волнуйтесь, Ильза Лиеповна. Все будет хорошо, Ильза Лиеповна. Вы сейчас к себе в библиотеку идите, Ильза Лиеповна. Вы там поспите, Ильза Лиеповна. А заватра утром я заберу все наше русское и верну вам ваши дюны, Ильза Лиеповна. Но она царапаться лезла, плевала в меня и все сильнее орала, чтобы я немедленно забирал все наше русское, а ей отдал заебанные нами, русскими, дюны. Я двльше уговаривал Ильзу Лиеповну, чтобы она в библиотеку к себе вернулась и там отдохнула до утра. А завтра утром Вам, Ильза Лиеповна, уже будут не нужны никакие-такие дюны и русское солнце засияет Вам снова. Но Ильза Лиеповна до завтра ждать не стала. Она совсем громко заорала, что завтра уже наступило. Что русское солнце ей уже сияет. Но только она его не видит. Потому что русское солнце ей у нее на жопе сияет. И Ильза Лиеповна показала мне жопу. Не было там, конечно, никакого солнца! Я Ильзу Лиеповну совсем легко тогда прикладом по жопе ударил. Но Ильза Лиеповна обмякла сразу и на землю легла. Как пидор тот самый, который из Дубны на Москву шел. Но не мог я Ильзу Лиеповну сильно так ударить! Она же мне как мать была! Я бы родную мать сильнее по жопе прикладом ударил! Мне, правда, обидно было. За русское солнце. Что русское солнце к Ильзе Лиеповне на жопу спустилось и там его сияния никто не увидит! Но даже из-за этого я ее сильно так ударить не мог! Слишком вед много для меня значила Ильза Лиеповна! Ильза Лиеповна мне ведь не только как мать была, но и вообще один на всю Латвию хороший человек! Я командира части вызвал. Он тоже потвердил, что Ильза Лиеповна не от удара по жопе прикладом погибла. И медкомиссия так сказала. Они там на жопе у Ильзы Лиеповны ни гематомы, ни хотя бы даже синяка от приклада не нашли. Абсолютно все было чисто у Ильзы Лиеповны на жопе! Так что удар прикладом по жопе здесь не при чем. Дело здесь не в ударе прикладлм по жопе. Это случайно так совпало. Ильза Лиеповна, по их мнению, от сильного душевного стресса погибла. Она очень за русское солнце переживала, когда русское солнце к ней на жопу закатилось. Я с тех пор о Латвии слышать не могу. Там после Ильзы Лиеповны хороших людей все равно нет. Но когда-нибудь русское солнце там снова будет сиять и не зря я Ильзу лиеповну случайно убил! Ильза Лиеповна ведь Латвию без русского солнца не представляла! Русское ссолнце только однажды в ту ночь к Ильзе Лиеповне на жопу закатилось! Игорь, а в каком жанре можно прочесть, что над Латвией когда-нибудь русское солнце снова будет сиять?
- Пока ни в каком. Пока такого жанра нет. Но скоро будет, - я действитльно верил, что такой жанр будет.
- Подождем, - согласился Володя. – Ты, Игорь, сам хоть и еврей и к тому же не говоришь в каком жанрее писатель, но парень хороший. Не то что олигархи! А правда. что все олигархи – евреи?
- Неправда. Не все, Володь. Там самые разные есть, - про олигархов не хотелось говорить также, как и про жанр.
- Это плохо, – почему-то погрустнел Володя. – Мне бы лучше, чтобы они все евреи были. Мне бы так спокойнее было. А так мне тревожно очень. Я ведь потом и еще раз человека случайно убил.
- Опять латышку? – испугался я.
- Почему латышку? Где же я тебе еще раз латышку возьму?- испугался теперь Володя. – Я ведь почему про олигархов спросил. Евреи-то среди олигархов могут быть сколько угодно. Пусть хоть все будут! Мне это не важно. Мне другое важно - чтобы среди олигархов пидоров и китайцев не было! На меня олигархи-пидоры и олигархи-китайцы обидеться могут! И мстить потом будут! Я ведь снова пидора случайно убил. Китайца. У китайцев тоже пидоры есть.
- Опять пидора?! А где же ты еще раз пидора взял? – я впервые не поверил Володе. Два раза, как мне кажется, пидора случайно убить нельзя. Один раз – куда ни шло. Но два раза – это уже гомофобия. Впрочем, может, и не гомофобия, а действительно такая судьба.
- Это случайно так вышло, что еще раз пидора. Это уже недавно было. Мы в Японии тогда японцам в футбол проиграли. А я тогда таксистом работал. Мне ребята в таксопарке говорили, что на Новорязанском шоссе ночное кафе китайское есть. - У Володи лцо стало немного китайским. Меня это не удивило. Я уже заметил, что с китайцами так всегда. Когда говоришь о китайцах, то становится китайским и лицо. Вот с японцами все в порядке! Говори о японцах сколько угодно, - лицо не меняется и остается прежним. Японцы так на лицо не влияют. - Там дешево и вкусно. Хорошо там! Только там осторожно надо быть. Там официант пидор. Вроде раньше у себя в Китае он пидором не был. Это он уже потом в Москве пидором стал. Если он даже хуем тереться не станет, а просто посмотрит, все равно плохо. Он, пидор китайский, сглазить может. У кого из ребят после того кафе машина ебунлась, а у кого голова долго сильно болела. Кто пить стал. А кто еще хуже. В общем, я туда совсем не хотел заезжать, раз там пидор. Зачем мне снова пидор? Я до сих пор того пидора забыть не могу, который из Дубны на Москву шел. Но я как раз мимо проезжал. И забыл, блядь, что там пидор! Поэтому все-таки заехал. Там никого не было. Только китаец этот один и был. Он мне обрадовался очень, - здравствуй, говорит, хороший мужчина! Я не понял еще, что это пидор. Я полумал, что он так всем радуется. Что это традиционное китаййское гостепримство такое. А он дальше продолжал. Как, говорит, хороший мужчина на Пушкина похож! Хорошего мужчину, наверное, тоже Сашей зовут? И очень огорчился, когда узнал, что нет, не Сашей. А я еще не понимаю, что это пидор. Ну тогда, говорит, хороший мужчина и на Чехова тоже сильно похож. Хорошего мужчину поэтому, наверное, Антоном зовут? И тоже очень огорчился, когда узнал, что нет, и не Антоном тоже. А я как мудак все не пойму, что это пидор совсем рядом свои пидорские сети расставляет. А он дальше продолжает. Ну, тогда, говорит, хороший мужчина и на Путина тоже очень ведь похож. Значит, хорошего мужчину Володей зовут? И очень обрадовался, когда узнал, что меня, как Путина, Володей зовут. Только теперь я понял, что это пидор! Пидоры обычно имена угадывают хорошо. Мне ребята из таксопарка рассказывали, что он у них у всех почти сразу угадал кого как зовут. Он, кстати, по-русски чисто так говорил без всяких там китайских штучек. Не «холосый мусина», а именно «хороший мужчина». А его, он сказал, Ли зовут. Там и дальше есть что-то после Ли, но лучше пусть будет просто Ли. И пидор китайский продолжал свои пидорские сети расставлять. Он мне дальше рассказывать стал, какой я хороший мужчина. Что ему, Ли, как раз больше всего нравится именно такой хороший мужчина. Который на Путина похож и которого еще к тому же Володей зовут. Поэтому Ли для такого хорошего мужчины самое вкусное сейчас принесет. Он мне пельмени китайские принес. Они на руссские пельмени похожи. Но только внутри вкуснее и надо их соевым соусом поливать и палочками есть. А так пельмени как пельмени. А Ли, когда я пельмени ел, рядом стоял и песню пел. Про то, как русский с китайцем братья навек. Это такая песня была при Хрущеве и Мао-цзе-дуне. Ты, Игорь, ее не знаешь. И я не знаю. Ее только Ли один знал. Мне, конечно, все равно, что рядом, пока я пельмени ем, какой-то там пидор стоит и песню поет, но все же неприятно. Это очень все-таки неприятно, когда пидор так близко. А мне еще жить было тяжело в этот момент. Жена-дура заебала. Дочка-дура тоже заебала. Ребята из таксопарка заебали. Наши японцам в футбол проиграли. И олигарх один Ясную Поляну купил. Ты вот, Игорь, хотя и еврей, но парень-то хороший, пусть и не говоришь, в каком жанре пишешь, а этот олигарх – типичное жидовское говно. И в Ясной Поляне жить будет! Мне, Игорь, прости, вся ваша литература до пизды, но Ясную Поляну жалко. Она же теперь не Ясная Поляна будет! Она же теперь Сраная Поляна будет! И вообще как-то все тяжело стало; света не видишь в конце русского пути. А тут еще рядом Ли, пидор китайский, песню поет! Про то. как русский с китайцем братья навек. Тут я уже не выдержал. Я тут Ли сказал, что какой же я тебе брат, пидор? Я тебе, пидор, вовсе не брат! Сам кушай свои пельмени, Ли! И стал его пельменями кормить. Пельмень за жену-дуру. Пельмень за дочку-дуру. Пельмень за ребят из таксопарка. Пельмень за то, что в футбол японцам проиграли. Пельмень за Ясную Поляну, которая теперь Сраной Поляной будет. На пельмене за Ясную Поляну Ли просил его больше пельменями не кормить. Он уже больше не может пельмени есть. Но я ему еще один пельмень дал. Пельмень за то, что света нет в конце русского пути. На этом пельмене Ли обмяк и на землю лег, как Ильза Лиеповна или тот пидор, который из Дубны на Москву шел. Я из кафе уехал сразу. А через два часа случайно мимо проезжал. А там милиции полно вокруг. Я у мента знакомомго спросил, что здесь случилось. Чего так милиции полно вокруг. А он сказал, что ничего особенного. Ерунда какая-то. Кто-то пидора китайского пельменями насмерть закормил. Но Ли меня все же сглазил. Я видеть стал хуже. У скня глаукома началась. В такси стало сложно работать. Ты знаешь, Игорек, мне этого китайского пидора не жалко. Мне Ильзу Лиеповну жалко. И того пидора жалко, который из Дубны на Москву шел. А этого, китайского, не жалко. Хотя и этого тоже жалко. Мне всех жалко, кого я случайно убил. Но у меня все на этом не кончилось. Я потом еще раз случайно человека убил. Я об этом завтра расскажу. Сейчас я устал. Игорь, а все же ты в каком жанре писатель?
Утром нас выписали. Утром нас снова принял в свои объятья русский мир.