yarkevich (yarkevich) wrote,
yarkevich
yarkevich

Categories:

Без гомосексуализма нельзя

В Петербурге приняли закон о запрете гомосексуальной пропаганды. Гомосексуалистов не жалко. Они переживкт. А нас жалко. Мы можем остаться без книг Добычина, Кузмина и Уайльда, без фильмов Параджанова и Висконти.

Гомосексуализм обошел меня стороной. Я - правильный парень, что подтверждает моя переписка с Евгением Поповым о моих намерениях жениться на психологе и ломинатрикс Лейле Соколовой- - http://yarkevich.livejournal.com/212815.html.

Но гомосексуализм обижать не надо. Я - современый писатель, и об этой области жизни писал неоднократно. Вот мое эссе "История гомосексуалиста" -.http://yarkevich.livejournal.com/228511.html. Без всяких комплиментов по отношению к нему.

А вот мое эссе о писателе Евгении Харитонове - одном из лучших русских писателей второй половины 20 века. Он был гомосексуалист. Он первый, еще при Советской власти, стал откровенно писать про гомосексуализм.

ПОСЛЕДНЯЯ ПРЯМОТА


Где-то в середине восьмидесятых годов я впервые прочитал Евгения Харитонова. Советская власть ещё была, но уже активно кончалась. Но ни о каком "официозном" Ха-ритонове в перестройку не могло быть и речи; тогда Хари-тонов мог принадлежать только андеграунду.

Спустя почти два десятилетия после своей смерти он всё равно остаётся маргинальным писателем. Хотя вышла его книга, и не только в России, и Харитонов "введён" в литера-туру, но его маргинальность не только не закончилась. а на-оборот; её как будто даже стало больше.

Хотя с самого начала Харитонов показался мне не ано-малией в литературе, а вполне "нормальным" и дажк конъ-юнктурным писателем. То есть его проза - одни из примеров того, как можно писать для тех, кто видит в литературе именно литературу, а не социальный или какой-нибудь ещё придаток. К тому же Харитонов оказался и замечательным гидом по семидесятым годам.

Наряду с напряжённой антисоветской деятельностью в семидесятые годы, как рассказал Харитонов, шла ещё и обычная нормальная жизнь. И это была довольно интерес-ная жизнь: люди плакали, смеялись, что-то покупали, схо-дили с ума от близости знаменитых эстрадных певцов и ки-ноартистов. Женщины и мужчины тянулись друг к другу. Ра-зумеется, эта жизнь была ещё и кошмарна. Харитонов явля-ется как бы собственным Вергилием по всем кругам мос-ковского ада, из которого нет выхода. Более того, путь Данте по аду может показаться приятным загородным пикникои по сравнению с тем, что увидел и открыл для себя Харитонов.


Его андеграудная позиция была для него оптимальной. Ему не было места как в советской, так и в антисоветской литературе. Литература в семидесятые годы - это борьба ти-танов с титанами, провозвестников политической свободы с ортодоксами "совка". Естественно, что метафизика, стиль, эстетика в этой борьбе были не нужны. Они бы только ме-шали. Только бы путались под ногами. А хилым и слабым писателям, рефлексирующим, где поставить восклицатель-ный знак, а где - двоеточие, и как буква соприкасается с бук-вой, а мужчина замирает при одном только взгляде на дру-гого мужчину, в литературе места не было.

Чувственность оставила русскую литературу. Чувственность могла быть только одного плана - когда у главного героя всё обрывается внутри при виде лжи и фальши очередного пар-тийного съезда. Другой чувственности не существовало. А если и существовала, то как очень далёкое приложение к на-стоящей "большой" литературе.

Стилистика Харитонова бесконечно, запредельно чувст-венна. Персонажи Харитонова агрессивно демонстрируют свою чувственность не только в отношении самих себя и субъектов своей любви, но и всего, что их окружает. Позна-ние мира для них абсолютно сенсорно, ни о какой рацио-нальности не может быть и речи. Их душа словно бы спря-тана в кончиках пальцев, которыми они пробуют мир.

Надолго задержавшуюся в имидже спящей красавицы литературу Харитонов попытался оживить гомосексуальной эстетикой и пантомимой. Режиссёр пантомимы по профес-сии, он смог перенести её пластичность и в прозу. Рассказы Харитонова похожи на бесконечные упражнения-импровизации мима на не вполне заданную тему.

Как правило, мим одет очень просто, особенно по мер-кам семидесятых годов. Во время выступления мима вокруг него - пустое сценическое пространство, незатейливая деко-рация, не слишком яркий свет. В центре внимания - только те действия, которые выполняет мим. Большинство расска-зов Харитонова так же скудно оформлены. Для писателя не имеют большого значения пейзаж и быт, важен лишь внут-ренний импульс, передающийся немногочисленным зрите-лям. Поэтому и подчёркнуто аскетичен лексический словарь Харитонова - запас движенй и приёмов мима тоже невелик; важно их постоянное чередование. Важна пластика.

Для мима все предметы - чужеродны, ни с одним из них он не может соотнести себя. Любой предмет мим видит как будто в первый раз и, показывая на нём свою ловкость, он cразу же от этого предмета отстранён. Немногочисленность предметов, используемых мимом, делает каждый из них центром мира. Так и у Харитонова каждая деталь, проходя-щая сквозь прозу, имеет глобальное значение.

Мим - существо скорее бестелесное, чем с чётко выра-женными половыми признаками. Но это в темноте и на сце-не, пока миму никого не ивдно, кроме самого себя. Но вот зажёгся свет в зрительном зале, и мужчина вдруг увидел мужчину, и мужчина видит мужчину и кого-то ещё, а потом мужчина видит только мужчину и никого уже больше не ви-дит.

Когда я впервые прочитал Харитонова, то позавидовал гомосексуалистам; если они все умеют воспринимать окру-жающий мир так же тонко, бережно и свободно, то им можно позавидовать. Впрочем, как выяснилось, им можно не зави-довать. Харитоновых среди гомосексуалистов не оказалось.

Не только поэтому, но и поэтому тоже Харитонова не хо-телось бы видеть только в роли защитника бедных и уни-женных гомосексуалистов. Вероятно, гомосексуальная эсте-тика для Харитонова - изначально удобное кресло, в кото-ром хорошо решать литературные задачи. Для Харитонова роль глашатая культуры сексуальных меньшинств не кажет-ся адекватной. Харитонов больше, чем "просто" гомосексуа-лист. Среди писателей немало гомосексуалистов - но среди гомосексуалистов так мало писателей!

Впрочем, это уже про курицу и яйцо. Всё очень баналь-но, но ведь ответ-то до сих пор неясен - кто кого родил: яйцо курицу или наоборот? Гомосексуалист родил писателя или писатель гомосексуалиста? Гомосексуальная эстетика соз-дала Харитонова или Харитонов - гомосексуальную эстети-ку? Был ли Харитонов так же активен в жизни, как в прозе?

Норман Мейлер, когда писал о Генри Миллере, то при-шёл к выводу, что в жизни Миллер был всё-таки спокойнее, чем в литературе. Наверное, и Харитонов тоже был в жизни поспокойнее.

Если бы Харитонов писал "только" о гомосексуализме, его творчество представляло узко специфический интерес. Но ноги Харитонова растут не из гомосексуализма. Как и но-ги любого "приличного" русского писателя, его ноги растут из "Записок из подполья", и главный объект харитоновского письма - маленький подпольный гомосексуалист, прямой наследник героя "Записок" и маленького человека всей рус-ской прозы. И в этом плане связь Харитонова с классиче-ской традицией абсо лютна; к тому же он вроде бы и не дек-ларировал разрыв с этой традицией.

Маленький человек законсервировался. Подполье, как мощная морозильная установка, сохранило его идеально. Маленького человека не может уже изменить ничего, - даже гомосексуализм. Гомосексуальная прививка может изменить гены прозы, но не маленького человека. Маленький человек давно уже не крестьянин и не чиновник. Он уже интеллигент. Иногда даже гомосексуалист. Но его социальный статус тот же самый - он по-прежнему "маленький". Он всё ещё лишний гость в мире "больших" и даже "средних" людей. Он всё ещё в подполье и никак не закончит свои подпольные записки.

О гомосексуализме в России долгое время просто не знали. Гомосексуализм был экзотикой и статьёй в Уголов-ном кодексе. Он был даже не в подполье; он был в "подпо-лье подполья". Гомосексуализм перестал быть загадкой только в перестройку. Русского человека удивить легко, а советского человека удивить было ещё легче. Советский че-ловек удивился существованию в мире гомосескуализма. За него уже не сажали, и на него пришла мода. Но русский го-мосексуализм оказался целиком замешанным на советских дрожжах и поэтому довольно скучным. Там было мало "ха-ритоновых"; они куда-то подевались. Там были в основном одни "бори моисеевы". Харитонов оказался и единственным достойным писателем, которого пока дал русский гомосек-суализм во второй половине двадцатого века.

Хотя "гомосексуальные" страницы мне кажутся наибо-лее слабыми в харитоновской прозе. Слишком они напоми-нают пресловутую исповедальность советской литературы семидесятых годов, но только о страданиях сексуальных меньшинств. На фоне всего остального у Харитонова это выглядит достаточно манерно и "литературно". Тем более, что и себя как персонажа, и всех своих персонажей Харито-нов воспринимает сквозь призму иронии и самоиронии.

После конца Советской власти советскими писателями оказались все - и писатели официоза, и антисоветские писа-тели, и писатели андеграунда. Теперь более видно то, что их объединяет, чем то, что разъединяет. У советского писателя Харитонова есть немало общего с другими советскими писа-телями и персонажами советской культуры. Как и положено советскому писателю, Харитонов патологически серьёзно относился к русско-еврейскому вопросу.

Объединяет и "ренессансность". Семидесятые годы, ка-залось бы, апофеоз застоя - но какое количество ренессанс-ных фигур, умеющих более-менее прилично делать всё: петь, плясать, писать, активно работать в кино и в театре, много пить... Для культуры в целом это дало довольно пла-чевные результаты, но "ренессансность" тогда была прак-тически нормой поведения. Но если у Высоцкого и Шукшина она "подогревалась" социальным пафосом, то у Харитоно-ва и Параджанова искусства всё же было больше, чем поли-тики.

Они во многом совпадают. Совпадают и в гомосексуа-лизме; Харитонов вполне мог бы оказаться рядом с Пара-джановым на скамье подсудимых по тому же самому обви-нению. Параджанов - кинорежиссёр, художник, законодатель богемной моды, постоянно балансировал на той грани, где уже не кино похоже на жизнь, а жизнь больше напоминает кино. Харитонов - поэт, прозаик, человек театра. - тоже отно-сился к своей жизни, как в соавторстве с кем-то написанно-му сценарию. Они не были постмодернистами, но они были предтечами постмодернизма. Без них вполне может обой-тись русский гомосесуализм, но без них сложно представить русский постмодернизм.

Гомосексуальная эстетика, по крайней мере у Харитоно-ва, может вместить многое. Она может вместить и духов-ность. За всеми харитоновскими страстями мужчины по мужчине слишком хорошо видны и вечная русская тоска, и страшный мучительный поиск истины - всё то, что опреде-ляет христианского писателя. Стиль Харитонова полностью отвечает канонам современной христианской речи, если, ко-нечно, понимать "под" христианством не только конфессио-нальные догмы.

Речь эта горяча, дерзка, экспрессивна, нормы синтакси-са и пунктуации для неё интересны только как исключения. Эта речь выстраивается, как правило, по структуре пропове-ди; или пародии на проповедь. При этом такая речь нис-колько не нарушает законы логики, несмотря на сбивчи-вость и постоянные перескоки - у неё чётко определённая гармония. Этой речи присущи издёрганность и ожесточён-ность. Такая речь всегда выстраивается как бы поперёк обычной заштампованной речи, чтобы та, в конце концов, хотя бы иногда знала своё место.

Харитонов опять же не новичок в такой речи и не пер-вооткрыватель. Есть сильная глубокая традиция, едва ли не самая интересная в русской литературе двадцатого столе-тия. Это традиция Розанова, "Четвёртой прозы" Мандель-штама, Ходасевича двадцатых годов, традиция "ворованно-го воздуха" и "последней прямоты", когда писатель чувству-ет себя пролетариатом, которому уже нечего больше терять. Собственно говоря, нормальная литература и появляется только тогда, когда с этой самой прямотой и дышит этим самым воздухом. Такая литература, разумеется, до крайней степени эгоцентрична. Там практически нет диалога, Там почти всегда монолог. Такая литература не только не слы-шит никакого иного слова, кроме своего собственного, она просто не в состоянии представить, что ещё может быть ка-кое-нибудь другое слово.

Харитоновский мат нисколько не противоречит христи-анской речи. А вот с гомосексуальной эстетикой он расхо-дится довольно сильно. В гомосексуальной эстетике боль-ше пуританства, чем в христианской этике.
За русским гомосексуализмом надо следить. Из недр русского гомосексуализма может появиться второй Харито-нов - его не хотелось бы пропустить.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments